biber551

 И вот такой еще удивительный сон. Тем более удивительный, что я, кажется, просыпался от него дважды, и долго потом еще лежал сам не свой.

Пошел гулять собаку. Выхожу, как обычно (во сне обычно, в этой реальности я хожу против часовой стрелки), идем с ним по улице Сорек вниз, сворачиваем на Эле наверх, там проходит автобус, наш родимый 192 не то подкидыш 137. За рулем арабка в платочке - ну, мало ли, бывает теперь и не такое. В этой реальности у нас водитель эфиоп, а другой, которого я знаю в лицо, верующий марокканец, слушает какое-то ихнее радио "Радонеж". Мы с Лисом проходим мимо этого автобуса остановки на бульваре hарей Йеhуда, а с нами еще куча детей, которые там играют в прятки, и используют автобус, чтобы перепрятаться, проезжают до следующей остановки, наверху за колесом, там выскакивают и прячутся опять, такая у них какая-то высокоподвижная игра. А водительша все это разрешает. А у меня только забота одергивать Лиса, чтобы он на детей не рычал, а то они такого его призыва соблюдать спокойствие и порядок не понимают и пугаются, и могут быть последствия.

А мы поднимаемся до верха и сворачиваем направо, на улицу Духифат, и справа у нас Мевуот, многоквартирные дома. И там я заглядываю внутрь двора и вижу под окнами первого этажа что-то необычное - сложены какие-то неразборчивые вещи, цветы, плакаты, шарики воздушные, игрушки. И я вспоминаю, что и в деревенском воцапе читал, и даже по радио слышал и на Ynetе читал, что житель нашей деревни Рани Коэн ехал тоже вот в автобусе, когда на него то ли террористы напали, то ли ракета упала, и героически спас много-много народу. И этот народ спасенный таким вот образом его благодарит. Причем там и арабские дети и старики тоже ехали, и поэтому мы с Лисом вот подойдя поближе видим там, например, букет белых цветов, уже порядком приувядший - кто же такие цветы в букеты кладет, они вянут прямо на глазах, пионы эти - и к нему пришпилена бумажка с надписью Jordan - поди ж ты, иорданцы цветы прислали. И Лис на этот букет задрал ногу - фуй, мон шер, разве так можно. А еще там к дереву привязан козленок черно-белый, и я так понимаю, что это арабы из соседней с нами деревни Вади-Фукин нашли, чем отблагодарить, по своей традиции. Козленок совсем маленький, и, опять же, больше всего я озабочен тем, чтобы Лис на него не нарычал, не напугал его. Но они наоборот довольно весело начинают играть; козленок то ли смелый очень, то ли без мозгов совсем, а у Лиса же обычай такой, он сначала пытается напугать, залегает, потом наскакивает, рычит даже - но если встречная собака в ответ не набрасывается, то дружба очень даже возможна.

Да, а еще этот Рани Коэн работает у нас на Интеле, и даже в нашем отделе, в иерусалимском кампусе. Даже устраивали ему лекцию, рассказывал он об этом своем подвиге, в зале Ариэль за лабораторией. Я на телевизоре напротив кофепойки видел объявление, и имейло получал, но не пошел - работы было много. Надеюсь, что достаточно много народу там было, а то совсем как-то нехорошо бы вышло.

А потом мы с Лисом продолжаем обходить дома по часовой стрелке и по улице Шильдаг выходим к торговому центру, но тот уже выглядит не по-нашенски. Еще мы встречаем там - на каких-то непонятных ступеньках, каких в этой реальности нет, но в снах я там несколько раз бывал и ориентируюсь - двух собак без хозяев, высокую и низкую, как бы ретривера и болонку, и с одной из них Лис более-менее нормально расходится, а от другой приходится оттаскивать.

И мы выходим на улицу, где слева через дорогу у нас склон нашей горы, переходящий на подъеме впереди в пустырь между улицами Крыленко и Шотмана, небо над ним высокое, и в небе ревут самолеты - очередная эскадрилья отправляется в Иран. Громко, тревожно гудят, и Лис поднимает ко мне морду и говорит: "Пх-пх-пх!" И это значит: "Хозяин, там наверху шумят, стук и грохот, Лису страшно, Лису плохо, Лис - собака, он не понимает, что это такое, Лис боится, хозяин, убери этот шум, пожалуйста!" 

И я смотрю в небо. А там действительно, и истребители летят, и заправщики американские белые, и что-то совсем уж несусветное, и дирижабли, все это летит нам навстречу на восток, медленно и очень громко, а по облакам начинают лазерами показывать патриотические картинки, сгенерированные ИИ. От этого становится уж совсем как-то грустно и противно, и я говорю Лису, что это хотя бы наши, свои, значит; а он мне говорит - и я, проснувшись первый раз, размышляю, как же он это сказал, чем? - что когда мы бомбим, а они не отвечают, это у них, у собак, называется "сульфа-налёт". Или наоборот, когда всухую, но они нас. 

Так мы доходим до третьей с запада 14-этажки, где книжный магазин, и там у меня из телефона раздается звонок атраы. Лис этот звонок хорошо знает, когда мы дома, он встает и вопросительно смотрит на нас, и нужно его успокоить. Здесь, чтобы его успокоить и поднять настроение, я ему говорю "а сейчас мы будем бегать" - потому что до дома спокойной ходьбой как раз минут десять, которые обычно между атраой и азакой. И мы с ним бежим, а бегать-то какая собака не любит? От бега с хозяином любой собаке весело.

Мы забегаем в квадрат пятиэтажек, где жил Серега Капустин, потому что я знаю, что через противоположный угол можно выйти прямо к нашей школе, а оттуда до дома - только детский садик обогнуть; это в детстве для меня это был огромный путь, полдня можно было идти, а, приехав туда уже взрослым, я насчитал шагов сотни две с половиной, не больше. Забегаем в этот квадрат пятиэтажек, там гуляют религиозные и традиционалистские мамочки в тюрбанах, кто с колясками, кто с годовасиками, все уже атрау получили, все быстро, без паники, расходятся, собака никого не пугает, тем более, с хозяином бегущий. Только выход этот из квадрата оказывается закрыт какими-то стеклянными дверями, но они открываются - сейчас все ваады следят, чтобы проходы были открыты - хотя там всякого хлама полно. Мы выходим к школе и спешим домой, в нашу шестую, в самой середине, парадную самого большого кирпичного дома.

Потом я оказываюсь - как будто просыпаюсь - в комнате, где окна на запад, в них яркое желтое солнце, вроде как конец лета, в комнате круглый стол, за ним жена, кто-то из детей, Лис под столом, но никто его не гонит оттуда. И я достаю телефон, чтобы в гугль-кип записать, какое со мной событие произошло, а жена, конечно, сердится, что телефон за столом, а я говорю, что такое со мной сейчас было, Лис мне жаловался на эту войну. Жена говорит: привык ты детям истории сочинять. А я говорю: ты меня часто таким охреневшим видела? Мне такого не сочинить. Пытаюсь записывать, перескакивая с пятого на десятое - опорные точки набрасываю, потом между ними протяну рассказ.

А сам еще думаю: атраа-то была, а азаки-то еще не было, а если вдруг цева-адом, мы куда все в этой квартире должны бежать? Этаж такой высокий, десятый, как минимум, судя по горизонту. Если в такой дом попадание, какой мамак спасет? То ли дело у нас в Цур-Адассе, первый этаж, одна внешняя стена, внутренние тоже 25 см. бетона, гораздо лучше себя чувствую.

И тут просыпаюсь снова - темно, Цур-Адасса вокруг, только самолеты по небу так же грохочут. Но никакого Рана Коэна в нашем отделе я не встречал последние 13 лет. Да и топология, постепенно понимаю я, переходит из одной местности в другую без стыка.

Долго в себя приходил. Пришел ли в итоге - полной уверенности нет.